Домой с работы приходить немного позже....
Дарить подарки без улыбки , но...дороже,
Не забывая их с обидою вернуть.
Мы научились расходится по углам,
Чтоб не пришлось любить друг-друга в центре зала...
И жить в границах шлако-блочного пенала
Деля постель не на двоих, а пополам.
Мы научились одеяло не тянуть...
Обедать молча и курить у разных окон...
И прятать грусть в побитый молью, старый кокон...
Мы научились расставаться по чуть-чуть.
Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
А ты придешь, совсем внезапно.
( Read more... )
1. Документальные фильмы о художниках:
"Тайна Пикассо" (Mystery of Picasso);
"Мой архитектор" (My Architect);
"Художники рисуют" (Painters Painting);
"Рой Лихтенштейн" (Roy Lichtenstein);
( Read more... )
когда мне будет очень херово
напиши от себя два слова хотя бы
и то согреют
напиши мне как-нибудь невзначай в воскресенье утром
когда мои глаза ещё будут спать
напиши от себя хотя бы "доброе утро"
я буду счастлива
а лучше не пиши мне вообще
а то я опять случайно привыкну
©
И, канцелярский мир не обанкротив,
поставили на полку вниз торцом.
Вот так всегда - влюбиться на века,
а разлюбить в четверг, в кафе напротив,
до капуччино, после голубцов,
как раз решая - попросить ли счёт
Или, быть может, посидеть еще.
( Read more... )
Исчезли те, с кем раньше у меня
не то чтобы душа сливалась в хоре,
не то чтобы сердца стучали в такт,
но те, кого не нужно догонять,
кого не нужно дожидаться в холле,
а с кем шагаешь рядом просто так.
( Read more... )
Вот так всегда - не знать любви полжизни,
А полюбить - как водится - в четверг.
Есть те, для кого время подобно земле, вернее, песку или пыли: оно кажется им одновременно текучим и неизменным. Им принадлежит честь изобретения песочных часов; на их совести тысячи поэтических опытов, авторы которых пытаются сравнить ход времени с неслышным уху шорохом песчаных дюн. Среди них много таких, кто в юности выглядит старше своих лет, а в старости — моложе; часто они умирают с выражением наивного удивления на лице, поскольку им с детства казалось, будто в последний момент часы можно будет перевернуть.
Есть и такие, для кого время — огонь, беспощадная стихия, которая сжигает всё живое, чтобы прокормить себя. Никто из них не станет утруждать себя изобретением часов, зато именно среди них вербуются мистики, алхимики, чародеи и прочие охотники за бессмертием. Поскольку время для таких людей — убийца, чей танец завораживает, а прикосновение — отрезвляет, продолжительность жизни каждого из них зависит от его воинственности и сопротивляемости.
И, наконец, для многих время сродни воздуху: абстрактная, невидимая стихия. Лишённые фантазии относятся к нему снисходительно; тем же, кто отягощён избытком воображения, время внушает ужас. Первые изобрели механические, а затем и электронные часы; им кажется, что обладание часами, принцип работы которых почти столь же абстрактен, как сам ход времени, позволяет взять время в плен и распоряжаться им по своему усмотрению. Вторые же с ужасом понимают, что прибор, измеряющий время, делает своего обладателя его рабом. Им же принадлежит утверждение, будто лишь тот, кому удаётся отождествить время с какой-то иной, незнакомой человеку стихией, имеет шанс получить вольную…
Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила:
"Глаза голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова".
Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной жизни, она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: "Глаза голубой собаки". И в ресторанах, сделав заказ, она шептала: "Глаза голубой собаки". И на запотевших стеклах выводила она пальцем: "Глаза голубой собаки". Люди вокруг лишь недоуменно пожимали плечами, официанты кланялись с вежливым равнодушием.
Как-то в аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: "Есть человек,которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: "Глаза голубой собаки".
Может быть вы знаете его?"Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел к другому концу прилавка. А она смотрела нановый кафельный пол аптеки, и знакомый запах все мучил и мучил ее.
Не выдержав, она опустилась на колени и губной помадой написала на белых плитках: "Глаза голубой собаки". Аптекарь бросился к ней:"Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите немедленно!" И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя сквозь слезы: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки".
Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. "Каждое утро, - сказал я, - я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни слова". Она грустно улыбнулась: "Эта комната снится мне так же, как и тебе". Я поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. "А ведь в каком-то городе мира все стены исписаны словами "глаза голубой собаки", - сказал я.
Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент, когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на пол ложечку, и мы просыпаемся.
Мало-помалу мы смирились с печальной истиной - наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей. Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой встрече.
Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и увидел перед собой девушку с пепельными глазами.
Неудивительно, что заикание воздвигало стену между мной и окружающим миром. Труднее всего давался мне первый звук слова, он был вроде ключа от той двери, что отделяла меня от остальных людей, и ключ этот вечно застревал в замочной скважине. Все прочие свободно владели своей речью, дверь, соединяющая их внутренний мир с миром внешним, всегда была нараспашку, и вольный ветер гулял туда и обратно, не встречая преград. Мне же это раз и навсегда было заказано, мне достался ключ, изъеденный ржавчиной.
Я был совсем один, Золотой Храм, абсолютный и всеобъемлющий, окутывал меня со всех сторон. Кто кому принадлежал – я Храму или он мне? Или же нам удалось достичь редчайшего равновесия и Храм стал мною, а я стал Храмом?
Эстрагон. Пока давай поговорим спокойно, раз уж не можем помолчать.
Владимир. Да, ты прав, мы с тобой неистощимы.
Эстрагон. Чтобы не думать.
Владимир. Всему найдем оправдание.
Эстрагон. Чтобы не слышать.
Владимир. На то у нас найдутся основания.
Поццо. Вот он и перестал плакать. (Эстрагону.) Вы с ним некоторым образом поменялись ролями. (Задумчиво.) Мера слез в мироздании всегда неизменна. Если кто-то заплачет в одном месте, значит кто-то успокоился в другом. То же самое можно сказать и о смехе. (Смеется.) Так что не будем поносить нашу эпоху - она ничуть не трагичнее, чем все предыдущие. (Пауза.) Но и восхвалять ее не будем. (Пауза.) О ней вообще лучше помолчать. (Пауза.) Впрочем, народонаселение значительно выросло.
Эстрагон. Тогда прощайте.
Поццо. Прощайте.
Владимир. Прощайте.
Эстрагон. Прощайте.
Пауза. Никто не трогается с места.
Владимир. Прощайте.
Поццо. Прощайте.
Эстрагон. Прощайте.
Поццо. Спасибо за все.
Владимир. Вам спасибо.
Поццо. Не за что.
Эстрагон. Ну что вы, есть за что.
Поццо. Уверяю вас, нет.
Владимир. Уверяю вас, да.
Эстрагон. Уверяю вас, нет.
Пауза.
Поццо. Я никак не могу...(колеблется) уйти.
Эстрагон. Такова жизнь...
Я видел, что он опять старается сосредоточиться.
- Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца.
Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. Ты следишь за моей мыслью?
- Да, сэр.
- Правда?
- Да.
Он встал, налил себе еще виски. Потом опять сел. И долго молчал, очень долго.
- Не хочу тебя пугать, - сказал он наконец, - но я совершенно ясно себе представляю, как ты благородно жертвуешь жизнью за какое-нибудь пустое, ненастоящее дело. - Он посмотрел на меня странными глазами. - Скажи, если я тебе напишу одну вещь, обещаешь прочесть внимательно? И сберечь?
- Да, конечно, - сказал я.
Я и на самом деле сберег листок, который он мне тогда дал. Этот листок и сейчас у меня.
Он подошел к своему письменному столу и, не присаживаясь, что-то написал на клочке бумаги. Потом вернулся и сел, держа листок в руке.
- Как ни странно, написал это не литератор, не поэт. Это сказал
психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот что он... да ты меня слушаешь?
- Ну конечно.
- Вот что он говорит: "Признак незрелости человека - то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости - то, что он хочет смиренно жить ради правого дела".
Он наклонился и подал мне бумажку. Я прочел еще раз, а потом поблагодарил его и сунул листок в карман. Все-таки с его стороны было очень мило, что он так ради меня старался. Жалко, что я никак не мог сосредоточиться. Здорово я устал, по правде говоря.
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1)
yuki_amari- yuki_amari
Syndicate
